Первым делом я освободил своих чувашей, а потом пошел продолжать сон, прерванный переворотом в городе.
К полудню проснулся и обнаружил, прежде всего, что мои чуваши таинственно исчезли, оставив мне в одном сапоге записку довольно невразумительного содержания: «Товарищ Гашек. Много помощи искать кругом сюда туда. Товарищ Ерохимов башка долой».
Потом заметил, что Ерохимов уже с утра потеет над составлением своего первого приказа жителям Бугульмы.
– Товарищ адъютант, – обратился он ко мне, – как ты думаешь, так будет хорошо?
Он взял из кучи исписанных бумаг листок и прочитал:
Всем жителям Бугульмы!
С сего дня беру власть над Бугульмой в свои руки. Бывшего коменданта за неспособность и трусость отстраняю от должности коменданта и назначаю своим адъютантом.
Комендант города Ерохимов.
– Превосходно выражено, – похвалил я. – А что же собираетесь делать дальше?
– Прежде всего, — ответил он важно и торжественно, – прикажу мобилизовать коней, потом расстреляю городского голову. Из буржуев возьму десяток заложников и отправлю в тюрьму до конца гражданской войны. Затем произведу повальный обыск в городе и запрещу свободную торговлю. На первый день этого хватит, а завтра придумаю чего-нибудь другое.
– Разрешите мне сказать, – попросил я. – Я не против мобилизации коней, но решительно протестую против расстрела городского головы, который встречал меня хлебом-солью.
Ерохимов вскочил:
– Тебя встречал, а меня нет?!
– Это можно исправить, – сказал я. – Сейчас пошлю за ним.
Сел к столу и написал:
Комендатура города Бугульмы.
№ 2891. Действующая армия.
Городскому голове Бугульмы!
Приказываю Вам немедленно явиться с хлебом-солью по старославянскому обычаю к новому коменданту города.
Комендант города: Ерохимов.
Адъютант: Гашек.
Когда Ерохимов подписывал, то добавил: «Иначе будете расстреляны и дом ваш сожгу».
– В официальном послания, – сказал я Ерохимову, – подобные приписки не допускаются. Иначе оно будет недействительно.
Переписав письмо в первоначальном виде, дал снова подписать и отослал с ординарцем.
– Далее, – обратился к Ерохимову, – я решительно против того, чтобы десяток буржуев был заключен в тюрьму. Это может решать только Революционный трибунал.
– Революционный трибунал, – важно ответил Ерохимов, – это мы. Город в наших руках.
– Ошибаетесь, товарищ Ерохимов. Что такое мы? Ничтожная пара – комендант города и его адъютант. Трибунал же назначается Революционным Военным Советом Восточного фронта. Неужели вы хотите, чтоб вас поставили к стенке?
– Ладно, – вздохнул Ерохимов, – но повальный-то обыск в городе нам никто не может запретить.
– На основании декрета от 18 июня сего года, – ответил я, – повальный обыск может быть проведен только с согласия местного Революционного комитета либо Совета. Поскольку такового еще не существует, отложим это дело на более позднее время.
– Ты – ангел, – сказал Ерохимов нежно, – без тебя я бы пропал. Но свободную торговлю мы все-таки можем прикончить?
– Большинство из тех, – объяснил я, – кто приезжает торговать на базары, это мужики из деревни, которые не умеют ни читать, ни писать. Сначала их надо научить грамоте, чтобы могли читать наши приказы и понимать, в чем дело, что хотим от них. А уж потом можем издать приказ, скажем, о мобилизации коней. Кстати, товарищ Ерохимов, почему вы так настойчиво хотите провести мобилизацию коней? Может быть, думаете сменить пехотный Тверской полк на кавалерийскую дивизию? Так ведь для этого есть инспектор по формированию войск левобережной группы.
– Твоя правда, товарищ Гашек, – сказал Ерохимов со вздохом, – что же тогда, наконец, мне можно делать?
– Учить народ Бугульминского уезда читать и писать, – ответил я. – Ну, а я пока пойду посмотреть, не напроказили ли ваши молодцы, не натворили ли каких-нибудь глупостей, а заодно и как расквартировались.
Я отправился бродить по городу. Тверской полк держал себя вполне пристойно. Никого не притеснял, сдружился с населением, попивал чаек, варил пельмени, суп, борщ, делился своей махоркой и сахаром с хозяевами. Одним словом, все было в порядке.
Я прошел и в Малую Бугульму, чтобы посмотреть, как расположился первый батальон полка. И там нашел ту же идиллию: пили чай, ели борщ и вели себя как подобает.
Возвратился поздно вечером. На углу площади заметил свеженаклеенный плакат.
Всему населению Бугульмы и уезда!
Приказываю всем тем, со всего города и уезда, которые не умеют читать и писать, научиться таковому в течение трех дней. Кто признан будет после этого неграмотным, будет расстрелян.
Комендант города Ерохимов.
Придя к Ерохимову, я застал его с городским головой. Тот, кроме хлеба-соли, принес и несколько бутылок старой литовской водки.
Ерохимов был в отличном настроении, обнимался с головой.
– Читал? – закричал он мне. – Я послушался твоего совета. Сам пошел в типографию. На начальника – револьвер: немедленно, говорю, печатай, голубок, а то я тебя, сукина сына, на месте пристрелю. Трясется, сволочь, так трясется, аж дрожит. Читает, еще больше трясется, а я – бац в потолок! И напечатал-таки, славно напечатал. Уметь читать и писать – главное дело! Как издашь приказ, все читают, понимают и счастливы. Правда, голова? Пейте, товарищ Гашек!
Я отказался.
– Будешь пить али нет? – закричал Ерохимов.
Я выхватил револьвер и выстрелил в бутылку с водкой. Затем нацелился на своего начальника и вразумительно произнес:
– Немедленно идешь спать или…
– Уже иду, голубок, душенька, иду. Я это так. Повеселился, погулял маленько…
Отвел Ерохимова спать, уложил и, вернувшись к голове, сказал:
– На первый раз вам прощаю. Бегите домой и будьте рады, что так легко отделались.
Ерохимов спал до двух часов следующего дня. Проснувшись, послал за мной и, неуверенно глядя на меня, сказал:
– Кажется, ты вчера хотел меня застрелить?
– Да, – ответил я, — хотел сделать то, что сделал бы с вами Революционный трибунал, когда бы узнал, как комендант города пьянствует.
– Голубок, ты никому не рассказывай об этом. Я больше не буду. Учить людей буду… грамоте…
Вечером пришла первая депутация мужиков. Шесть баб лет 60 – 80 и 5 стариков в том же возрасте.
Бросились мне в ноги.
– Не губи души наши, отец-батюшка! За три дня читать и писать не научимся, голова не работает, благодетель наш. Смилуйся над волостью!
– Приказ недействителен, – сказал я. – Все натворил этот дуралей, комендант города Ерохимов.
Ночью еще пришло несколько депутаций, а утром повсюду были расклеены плакаты:
Всем жителям Бугульмы и уезда!
Объявляю, что сместил коменданта города Ерохимова и снова приступил к своим обязанностям. Тем самым его приказ № 1 и приказ № 2, касающийся ликвидации неграмотности в течение трех дней, недействительны.
Комендант города Гашек.
Я смог это сделать потому, что ночью в город прибыл Петроградский кавалерийский полк, который привели мои таинственно исчезнувшие бойцы чуваши.
