Смещенный мною Ерохимов отдал приказ: всему Тверскому «революционному» полку выступить из Бугульмы в боевом порядке и расположиться лагерем за городом, а сам пришел попрощаться со мной.
Я предупредил его, что если он попытается со своим полком опять что-нибудь затеять, то велю полк разоружить, а его самого передам в Революционный трибунал Восточного фронта.
Игра пошла с открытыми картами.
Ерохимов, со своей стороны, с большой чистосердечностью поставил меня в известность: как только Петроградский кавалерийский полк уйдет из города, он повесит меня на холме около Малой Бугульмы, чтобы виднее было со всех сторон.
Мы подали друг другу руки и расстались, как лучшие друзья.
После ухода Ерохимова и его полка нужно было вычистить казармы и поудобней разместить Петроградский полк, состоявший целиком из добровольцев. Собственно говоря, я дал себе слово сделать все так, чтобы петроградским молодцам понравилось в Бугульме.
Но кого послать чистить казармы, мыть там полы и приводить все в порядок? Безусловно, того, кто ничего не делает. Но из местных жителей каждый что-нибудь делал, трудился.
Долго раздумывал, и вдруг вспомнил, что в Бугульме есть большой женский монастырь, монастырь пресвятой Богородицы. Там монахини ни черта не делают, кроме того, что молятся да сплетничают друг про друга.
И тогда написал я игуменье монастыря официальное письмо:
Военная комендатура города Бугульмы.
№ 3896. Действующая армия.
Гражданке игуменье монастыря пресвятой Богородицы.
Немедленно пришлите пятьдесят монастырских девиц в распоряжение Петроградского полка. Монастырских девиц предлагаю выслать прямо в казармы.
Главнокомандующий города Гашек.
Письмо было отослано и через каких-нибудь полчаса я услышал из монастыря очень красивый и могучий звон. Гудели и рыдали все колокола монастыря пресвятой Богородицы, а им отвечали колокола храма в городе.
Ординарец доложил, что настоятель с местным духовенством просит принять его. Я приветливо кивнул головой, и сразу в канцелярию набилось несколько бородатых попов. Их предводитель произнес:
– Господин товарищ комендант, мы пришли к вам не только от имени местного духовенства, но и от имени всей церкви православной. Не губите невинных монастырских девиц. Мы только что получили известие из монастыря о том, что требуете для Петроградского полка пятьдесят монахинь. Вспомните, что над нами есть бог.
– Над нами пока только потолок, – цинично ответил я. – Что же касается монашек, то придется сделать по-моему. В казармы их требуется пятьдесят. Если же потом выяснится, что на ту работу достаточно и тридцати, то остальных двадцать пришлю обратно домой. Но если не хватит пятидесяти, возьму из монастыря сто, двести, триста. Мне все равно. А вас, господа, предупреждаю: мешаете служебному делу. Так что вынужден оштрафовать. Каждый из вас принесет мне три фунта восковых свечек, дюжину яиц и фунт масла. А вас, гражданин настоятель, уполномачиваю договориться с игуменьей, когда пришлет ко мне своих пятьдесят монашек. Скажите ей, что они действительно необходимы и что всех возвратим. Ни одна не пропадет.
Мрачное вышло из канцелярии православное духо¬венство.
В дверях ко мне обратился самый старый из них с длиннющими усами и волосами:
– Помните, что над нами есть Господь!
– Пардон, – ответил я ему, – вы принесете не три, а пять фунтов свечек.
Был прекрасный октябрьский день. Ударил морозец, и проклятая бугульминская грязь застыла. Улицы начали заполняться людьми, которые спешили к храму. Важно и торжественно звонили колокола в городе и монастыре. Не звонили, а словно били в набат, призывая православную Бугульму на крестный ход.
Только в самые худшие времена бывали в Бугульме крестные ходы: когда свирепствовали чума и оспа, когда вспыхивала война, когда царя расстреляли, и вот теперь.
Колокола звенели мягко, как будто хотели расплакаться.
Ворота монастыря растворились, и оттуда началось шествие с иконами и хоругвями. Четыре старейших монахини с игуменьей во главе несли большую, тяже¬лую икону. С иконы изумленно смотрела пресвятая Богородица. А за нею с пением псалмов двигалась армия монахинь, старых и молодых, в черном одеянии.
А из храма уже выходило православное духовен¬ство в ризах, вышитых золотом. За ним православный люд растянулся с иконами.
Обе процессии встречаются и кричат:
— Христос живет, Христос властвует! Слава Христу!
Процессия идет мимо храма и направляется прямо к комендатуре города, где я уже основательно подготовился.
Перед домом стол, накрытый белой скатертью, на нем каравай хлеба и соль в солонке. В правом углу – икона, а около нее горят свечки.
Процессия подошла к комендатуре. Я с достоинством вышел к ней и просил игуменью принять хлеб-соль в знак того, что не имею никаких враждебных мыслей. Также просил православное духовенство успокоиться.
Один за другим пришедшие целовали икону.
– Православные, – начал я торжественно, – благодарю вас за прекрасный и необыкновенно интересный крестный ход. Впервые в своей жизни я видел его, и он навсегда останется для меня незабываемым впечатлением. Я вижу толпу монашек, и это напомнило мне процессии первых христиан в дни Нерона. Вероятно, многие из вас читали «Quo vadis?»
– Православные, – продолжал я, — не хочу долго ис¬пытывать ваше терпение. Я просил лишь о пятидесяти монашках, но коли здесь уж весь монастырь, прошу прелестных монашек последовать за мной в казармы.
Толпа стояла с обнаженными головами и в ответ пела псалом.
Передо мной предстала игуменья. Трясется древняя старушка.
– Именем Господа Бога, что мы там будем делать? Не губи души своей!
– Православные, – закричал я в толпу, – будете мыть полы и чистить казармы, чтобы там мог разместиться Петроградский кавалерийский полк. Пойдемте!
Толпа двинулась за мной. К вечеру, благодаря множеству рабочих рук, все казармы были приведены в образцовый порядок.
Тогда же молодая монашка принесла мне маленькую иконку и письмо от старой игуменьи с короткой фразой:
«Молюсь за вас».
Я сплю спокойно, потому что знаю, что еще и сейчас есть у старого дубового леса Бугульмы монастырь. Живет там древняя игуменья, которая за меня, непутевого, молится.
