Ерохимов решительно не мог понять, почему мирные татары, местные жители, не могут заменить поляков. И когда я отдал приказ, чтобы всех «пленных» освободили, он почувствовал себя оскорбленным. Тотчас же пошел на телеграф Петроградского полка и попытался дослать телеграмму Реввоенсовету Восточного фронта, в Симбирск: «Докладываю, что после трехдневных боев разбил неприятеля. Огромные потери у противника. Взял в плен 1 200 белых, которых комендант города выпустил на свободу. Прошу выслать особую комиссию для полного обследования дела. Комендант города товарищ Гашек явно вполне ненадежный. Контрреволюционер. Имеет связи с врагом. Прошу дать согласие на организацию чрезвычайки. Ерохимов, командир Тверского революц. полка».
Начальник телеграфа принял от Ерохимова телеграмму, пообещав послать сразу же, как освободится линия. А сам приехал ко мне.
— Вот вам, батюшка, и Юрьев день, — сказал он с выражением совершенной безнадежности. — Прочитайте, — и подал телеграмму.
Я прочитал и спокойно засунул ее в карман. Начальник телеграфа поскреб затылок, судорожно заморгал и промолвил:
— Поймите, мое положение, черт возьми, тяжелое, очень тяжелое. Согласно распоряжению народного комиссариата, я должен принимать телеграммы от командира полка. А вы, очевидно, прикажете, чтобы телеграмму не передавал. Я пришел не затем, чтобы отдать телеграмму в ваши руки, а хотел познакомить с ее содержанием, чтобы вы немедленно послали свою телеграмму против Ерохимова.
— Весьма уважаю военный комиссариат, но здесь мы не в тылу, — сказал я начальнику телеграфа. — Здесь — фронт. Я командующий франтом и могу делать, что хочу. Приказываю вам принимать телеграммы от товарища Ерохимова, сколько ему заблагорассудится. Запрещаю, однако, отправлять и приказываю немедленно доставлять их мне. А пока, — закончил я, — вы свободны. Но предупреждаю: малейшее отклонение от нашей программы повлечет за собой такие последствия, которых вы даже не представляете.
Попили с ним чайку, поговорили о совершенно будничных вещах.
— Ерохимову следует сказать, что телеграмма отправлена, — предупредил я при расставании.
Вечером красноармеец, стоявший на посту, доложил, что дом окружен двумя ротами Тверского полка, а Ерохимов, обращаясь к ним с речью, провозгласил конец тирании.
Через минуту Ерохимов появился в канцелярии в сопровождении десяти бойцов, которые с винтовками наготове остановились в дверях.
Не дав мне промолвить и слова, Ерохимов начал распоряжаться:
— Ты идешь сюда, ты — сюда, ты встань здесь, ты иди вон туда в угол, ты стань к столу, ты — у того окна, ты — у того, а ты будешь постоянно при мне.
Я свернул папироску. Когда закурил, уже был окружен штыками. С интересом следил, что же будет Ерохимов делать дальше. По неуверенному взгляду его было видно, что сам он этого не знает.
Подошел к столу с деловыми бумагами, разорвал штуки две. Несколько минут ходил по канцелярии сопровождаемый по пятам своим бойцом.
Другие, что стояли вокруг меня по всем углам, напустили на себя важный вид. Только один из них, очень молодой, спросил:
— Товарищ Ерохимов, курить можно?
— Курите, — ответил тот и уселся напротив меня. Я предложил ему табак и бумагу. Он закурил и нерешительно спросил:
— Табак симбирский?
— С Донской области, — ответил я коротко и, как будто бы его не было, начал бегло просматривать бумаги, лежавшие на столе.
Было очень тихо.
Наконец Ерохимов негромко произнес:
— Что бы вы сказали, товарищ Гашек, если бы я стал председателем чрезвычайки?
— Единственное — мог бы поздравить, — ответил я. — Не хотите ли еще закурить?
Он зажег и продолжал как-то грустно:
— Так вот, товарищ Гашек, я на самом деле назначен Реввоенсоветом председателем чрезвычайки. — А затем встал и подчеркнуто добавил. — И вы в моих руках.
— Сначала, — ответил я спокойно, — предъявите мне мандат…
— Плевать хотел я на мандат, — сказал Ерохимов, — и без мандата вас могу арестовать!
Я улыбнулся:
— Сидите спокойно, где сидите, товарищ Ерохимов. Сейчас принесу самоварчик и мы поговорим о том, как становятся председателем чрезвычайки. А вам тогда здесь делать нечего, — повернулся я к телохранителям Ерохимова, — идите, посмотрите, что делается на улице. Впрочем, сами скажите им, товарищ Ерохимов, пусть немедленно исчезают отсюда.
Ерохимов растерянно улыбнулся:
— Идите, голуби, и скажите там, на улице, пусть идут тоже домой.
Когда все ушли, а нам принесли самовар, я обратился к Ерохимову:
— Видите ли, если бы вы имели мандат, то могли бы меня и арестовать, и расстрелять. Собственно говоря, сделать со мной все, что хотите.
— Я этот мандат достану, — тихо отозвался Ерохимов. — Обязательно достану, милый ты мой.
Я вытащил из кармана злополучную телеграмму и показал ему.
— Как она к вам попала? — произнес он, потрясенный. — Ее уже давно должны были отправить.
— Дело в том, милый друг, — ответил я ласково, — что все воинские телеграммы должны быть подписаны командующим фронтом. Мне и принесли ее на подпись. Если настаиваете на своем, с удовольствием подпишу и можете сами отнести на телеграф. Видите, я вас нисколько не боюсь.
Ерохимов взял телеграмму, разорвал, заплакал, зарыдал:
— Душенька, голубок, я это просто так. Прости, друг ты мой единственный!
До двух часов ночи пили с ним чай. Он остался у меня ночевать. Спали на одной постели.
Утром опять пили чай. Когда он пошел домой, я дал ему на дорогу четверть фунта доброго табачка.
