Ночью меня разбудил один из моих часовых и испуганно сообщил, что приехали сани с тремя особами, которые показывают внизу в караульном помещении какие-то бумаги. Он сказал буквально следующее:
— Три сани, три люди, внизу много бумаги, один, два, три бумаги. С тобой говорить. Злые, ругаются, Поднимаются!
Сразу же после этих слов распахнулись двери и приезжие вторглись в мою канцелярию-спальню.
Первым был пышноволосый блондин, второй — женщина, закутанная в шубу, третьим — мужчина с черными усами, необычайно острым взглядом
Они представились один за другим:
— Сорокин.
— Калибанова.
— Агапов.
Последний к тому же твердо и беспощадно добавил:
— Мы — коллегия Революционного трибунала Восточного фронта.
Я предложил им папиросы. Агапов тут же заметил:
— Как видно, товарищ Гашек, нужды здесь не ощущаете. Такой табак не могут позволить себе курить люди, которые честно служат революции.
Принесли самовар. Мы стали беседовать совершенно о других делах. Сорокин говорил о литературе и сказал, что когда был левым эсером, то выпустил в Петрограде сборник стихов под названием «Бунт», который, однако, был конфискован комиссариатом печати. Теперь он себе не разрешает ничего подобного, потому что это была глупость. Изучал современную литературу, а сейчас является председателем Ревтрибунала Восточного фронта. Он был симпатичным, милым человеком с мягкими белокурыми и пышными волосами, за которые я его деликатно подергал во время чаепития.
Товарищ Калибанова была студенткой-медиком. Она также бывшая левая эсерка. Живая, милая дамочка знала всего Маркса наизусть.
Агапов, третий член Ревтрибунала, придерживавшийся наиболее решительных взглядов, служил в прежние времена писарем у одного московского адвоката, у которого когда-то скрывался генерал Каледин. Адвокат, по его словам, был самый отъявленный негодяй на свете, потому что платил ему 15 рублей в месяц. По всему было видно, что царизм сделал из Агапова крутого человека, неумолимого, твердого и жестокого, который давно рассчитался с теми, кто платил ему эти несчастные 15 рублей. Он и теперь сражается с тенями прошлого, подозревая окружающих во всех смертных грехах, постоянно думая о каком-нибудь нераскрытом предателе.
Говорил он кратко, сжатыми фразами, полными иронии. Когда я его попросил взять к чаю кусок сахару, он сказал:
— Жизнь сладкая только для некоторых, товарищ Гашек. На самом деле она такая горькая.
Когда в разговоре зашла речь о том, что я чех, Агапов заметил:
— Как волка ни корми, он всегда в лес смотрит.
В ответ на это Сорокин сказал:
— Выясним все при расследовании.
Калибанова ухмыльнулась и произнесла:
— Думаю, нам следует предъявить товарищу Гашеку свой мандат.
— Мне будет приятно знать, — сказал я, — с кем имею честь, так как без важной причины не разрешу будить себя ночью.
Тут Агапов открыл портфель и показал мне:
Революционный Военный Совет Восточного фронта
№ 728-6 Симбирск
Мандат
Выдан Сорокину, Калибановой и Агапову в том, что они назначены Революционным советом Восточного фронта членами коллегии Революционного трибунала Восточного фронта и имеют право вести расследование на основании своих полномочий с кем угодно и когда угодно. Для исполнения приговора, ими объявленного, предлагаем всем воинским частям предоставлять в их распоряжение необходимое число бойцов.
Реввоенсовет Восточного фронта.
(Подписи.)
— Думаю, что этого вполне достаточно, товарищ Гашек, — сказала Калибанова.
— Несомненно, — согласился я. — Однако снимите шубу, потому что сейчас будет готов самовар и, кроме того, здесь тепло.
Агапов не смог не воспользоваться возможностью, чтобы не съязвить:
— А вам не тепло? Думаю, что в конце концов вам будет жарко.
— У меня имеется термометр у окна, — ответил я. — Если вам интересно знать, посмотрите, здесь на самом деле нормальная температура.
Сорокин, главный из них, положил свой полушубок на мою постель и сообщил, что после чая немедленно приступит к делу.
Еще и теперь я с удовольствием вспоминаю товарища Агапова, его прямоту, откровенность.
Он был первым, кто потребовал от меня распорядиться убрать самовар и заняться обсуждением главного.
— Свидетеля вызывать не нужно. Достаточно обвинения, которое уже выработано в Симбирске на основании телеграммы товарища Ерохимова. Вы освободили полковника Макарова и подарили ему своего коня, чтобы он мог перебраться к неприятелю.
Требую, — решительно закончил Агапов, — смертной казни через расстрел, который должен быть приведен в исполнение в течение 12 часов.
— Кто, собственно, является председателем, руководителем следствия? — спросил я у Сорокина.
Тот ответил, что все в порядке, никаких нарушений нет, Агапов назначен главным обвинителем.
И тогда я потребовал вызвать Ерохимова.
— В порыве гнева телеграмму может послать любой человек. Допросите его как свидетеля устно. Агапов согласился с этим:
— Если уж Ерохимов посылал телеграмму, то, очевидно, знает еще больше.
Все согласились на том, чтобы Ерохимов сию минуту дал свидетельские показания обо мне.
Он пришел заспанный и раздраженный. Агапов сообщил ему, что он видит перед собой Ревтрибунал Восточного фронта, который приехал на месте провести расследование по делу Гашека. Лицо Ерохимова выражало беспредельную тупость.
Затем он посмотрел на меня. И до нынешнего дня для меня остается психологической загадкой, что же происходило в его душе.
Взгляд командира «славного» Тверского полка скользнул с одного члена Ревтрибунала на другого, затем на меня.
Я подал ему папироску и сказал:
— Закурите, товарищ Ерохимов. Это тот же самый добрый табачок, какой тогда вместе курили.
Ерохимов еще раз глупо и безнадежно посмотрел на всех собравшихся и сказал:
— А телеграмму, голубчики, я послал спьяну!
Сорокин поднялся и стал держать речь о зеленом змее, алкоголизме. Калибанова говорила в том же духе.
Наконец встал Агапов и, полный негодования, потребовал строго наказать Ерохимова, за пьянство. Он, прекрасный в своем воодушевлении, настаивал на смертной казни через расстрел.
Я встал и сказал, что не сумею найти ни одной живой души, которая бы расстреляла Ерохимова, так как из-за этого может вспыхнуть бунт в войсках.
Калибанова потребовала:
— Двадцать лет принудительных работ.
Сорокин:
— Разжалование.
Долго-долго, до самого утра, взвешивали они все «за» и «против» в каждом предложении. Наконец все завершилось тем, что Ерохимову объявили строгий выговор с предупреждением. Если когда-нибудь подобное еще повторится, к нему будет применено самое строгое наказание.
В течение всего расследования Ерохимов спал.
Утром Ревтрибунал Восточного фронта уезжал. Когда Агапов прощался со мной, он с иронией сказал еще раз:
— Как волка ни корми, он все равно в лес глядит. Смотри, брат, а то голова твоя — долой!
Я крепко пожал всем руки…
