Прошло уже восемь дней, а о петроградских конниках не было ни слуху, ни духу. После аферы с чрезвычайкой Ерохимов каждый день старательно наносил визиты, и всякий раз непременно высказывал подозрения, что Петроградский полк перешел на сторону противника. И потому предлагал следующее:
- Объявить его изменником Республики…
- Послать в Москву телеграмму, в которой описать все подробности их подлого поступка.
- Создать Ревтрибунал фронта и передать туда дело о начальнике телеграфа петроградской кавалерии, потому что тот тоже должен знать что-нибудь об этом поступке. А если и не знает, то все равно судить, так как является начальником связи полка.
В своем подстрекательстве Ерохимов был весьма пунктуален. Являлся в восемь утра и «долбил» до полдесятого, потом уходил и возвращался с новыми подстрекательскими идеями в два часа, развивая их до четырех. Вечером, во время чая, с 10 до 11, повторялось то же самое.
Ходил по канцелярии с опущенной головой и меланхолически твердил:
— Это ужасно. Такой позор для революции. Телеграфируй, соединяйся прямо с Москвой!
— Все обернется к лучшему, — утешал я его. — Придет время, и увидишь, товарищ Ерохимов, петроградцы вернутся.
Между тем от Реввоенсовета Восточного фронта была получена телеграмма: «Доложите о количестве пленных. Последняя телеграмма о большой победе под Бугульмой непонятна. Петроградскую конницу пошлите под Бугуруслан к Третьей армии. Сообщите, выполнили ли все, что было приказано в последней телеграмме. Доложите также, сколько номеров пропагандистской газеты выпущено на татарском и русском языках. Название газеты. Пришлите нарочного с подробным описанием своей деятельности. Составьте воззвание к белой армии с призывом переходить на нашу сторону и разбросайте с аэроплана. Каждая ошибка или невыполнение отдельного пункта карается по закону военного времени».
Вслед за этим пришла новая телеграмма: «Нарочного не посылать. Ждите инспектора Восточного фронта с начальником Политотдела Реввоенсовета и членом Совета товарищем Морозовым, которые посланы со всеми полномочиями».
В то время Ерохимов был у меня. Прочитав телеграмму, передал ему, чтобы посмотреть, какое впечатление произведет на него такая страшная инспекция: ведь он так хотел ее!
Видно было, что переживает он тяжелую душевную борьбу. Какой удобный случай отомстить мне, полакомиться мною! Радостная улыбка, которая появилась в первый момент на его лице, через минуту исчезла и сменилась выражением беспокойства и душевного волнения.
— Пропал, голубок, — сказал он печально, — потеряешь буйную голову.
Ерохимов начал ходить по канцелярии и напевать:
Голова ты моя удалая,
Долго ль буду тебя я носить.
Потом уселся и продолжал:
— На твоем месте я бы утек в Мензелинск, оттуда на Пермь и ищите меня, болваны. Передашь мне командование городом и фронтом, а уж я все приведу в полный порядочек.
— Думаю, — ответил я, — мне нечего опасаться.
Ерохимов выразительно присвистнул:
— Нечего опасаться. Коней мобилизовал? Не мобилизовал. Есть где-нибудь заложники из местных жителей? Нет. Наложил контрибуцию на Бугульму? Не наложил. Арестовал контрреволюционеров? Не арестовал. Вообще, нашел хоть какого-нибудь контрреволюционера? Не нашел. И еще мне скажи: дал расстрелять, по крайней мере, хоть одного попа или кого-нибудь из купеческого сословия? Не дал. Разрешил расстрелять бывшего пристава? Также не разрешил. А бывший городской голова жив или мертв? Жив. Вот видишь, а ты мне говоришь, что нечего тебе бояться. Плохи твои дела, дорогой мой!
Он встал, начал снова ходить по канцелярии и опять свистеть:
Голова ты моя удалая,
Долго ль буду тебя я носить.
Подперев голову руками, я спокойно смотрел, как рыжий таракан копошился на теплой стене у печки.
Неожиданно Ерохимов начал бегать от окна к окну, потом к дверям, хвататься за голову и стонать:
— Что делать, что делать? Пропал, голубчик, потеряешь буйную головушку!
Так бегал, наверное, минут пять, потом беспомощно плюхнулся на стул и произнес:
— Тут совсем ничего нельзя сделать. Если бы ты, по крайности, мог сказать, что имеешь полную тюрьму. Но есть там кто-нибудь? Никого. Если бы ты мог хотя бы показать инспекции, что сжег какой-нибудь двор, где скрывались контрреволюционеры. Но ты ничего не можешь показать, совсем ничего. Даже обыска в городе не делал. Я, честное слово, люблю тебя, но мнение у меня о тебе прескверное.
Ерохимов встал, подтянул ремень, засунул за него револьвер и кавказский, полметра длиною, кинжал, подал мне руку и заверил, что хочет мне помочь.
— Хоть и не знаю как, но ведь что-нибудь возможно!
После его ухода я послал ответную телеграмму в Симбирск: «Количество пленных выясняю. Мобильность фронта и недостаток географических карт мешают подробному описанию победы под Бугульмой. Инспекция удостоверится на месте. Издание газеты на татарском и русском языках связано с трудностями. Нет татар-наборщиков, мало русского шрифта, белые увезли печатные машины. Придет ли авиация в Бугульму? Тогда могу разбросать с аэроплана воззвания к белой армии. Пока сидим без аэроплана. Тверской революционный полк находится в резерве».
Спал я сном праведника.
А утром пришел ко мне Ерохимов:
— Кое-что придумал. Трудился целую ночь. Он повел меня за город к бывшему кирпичному заводу. Там я обнаружил сторожевой пост пятой роты Тверского полка. Когда кто-нибудь появлялся около этого места, бойцы кричали:
— Вертай налево, тута запрещено!
А в центре того места меня ждал маленький сюрпризик: три свеженьких, только что насыпанных, могилы. На каждой из них — дощечка с эпитафией. На первой имелась такая надпись: «Здесь похоронен быв. пристав. Расстрелян в октябре 1918 как контрреволюционер». На второй могиле: «Здесь похоронен расстрелянный поп. Расстрелян в октябре 1918 за контрреволюцию». На третьей: «Здесь лежит городской голова. Расстрелян за контрреволюцию в октябре 1918».
Ноги мои задрожали.
С помощью Ерохимова я возвратился в город.
— С этим было все готово за ночь! — изрек довольный Ерохимов. — Я ведь обещал тебе помочь. Есть что показать инспекции, когда она приедет. Долго не мог найти ничего подходящего. Но в конце концов придумал вот эту штуку. Кстати, хочешь их видеть?
— Кого? — спросил я испуганно.
— Ну, попа, городского голову и пристава, — ответил Ерохимов. — Я их всех посадил в свиной хлев. Как только отбудет инспекция, так и отпустим по домам. Не думай, что об этом кто-нибудь узнает. К могилам никто подойти не посмеет. Мои молодцы держат язык за зубами. Теперь можешь перед инспекцией кое-чем похвастаться.
Полюбовался я на него со стороны и вспомнился мне Потемкин.
Я пошел убедиться, говорил ли Ерохимов правду. И в самом деле, на этот раз он не лгал: в свином хлеву поп басисто пел какой-то очень грустный псалом с рефреном: «Господи, помилуй, господи, помилуй!»
И вспомнились мне потемкинские деревни.